Российского спортсмена поймали на странном применении допинга в Пхенчхане. Что происходит и что такое Мельдоний?

Александр Крушельницкий в полуфинальном матче Россия — Швейцария на зимних Олимпийских играх. 12 февраля Владимир Песня / Sputnik / Scanpix / LETA

Керлингист Александр Крушельницкий впервые принял участие в Олимпиаде и завоевал бронзу. Он со своей женой Анастасией Брызгаловой выступал в смешанной паре — такой вид соревнований впервые включили в олимпийскую программу в Пхенчхане. В 2016 году Крушельницкий и Брызгалова становились чемпионами мира в смешанных парах и смешанных командах.

После победы в первой пробе Крушельницкого нашли мельдоний. 20 февраля была проверена проба «Б», где также выявили запрещенный препарат. Хотя официальное расследование еще не завершено, Крушельницкому в любом случае грозит дисквалификация, они с женой лишатся бронзовых медалей Пхенчхана.

Российские чиновники назвали странными результаты анализов.В заявлении делегации олимпийских спортсменов из России отмечается, что, судя по пробе Крушельницкого, он принял мельдоний один раз — январские анализы у спортсмена чистые (хотя до запрета в 2016 году он принимал препарат). Российские чиновники утверждают, что мельдоний надо принимать курсом (а не один раз), иначе никакого эффекта не будет. С их точки зрения, такое использование мельдония «абсолютно бессмысленно». Глава Федерации керлинга России Дмитрий Свищев уже попросил российских врачей проверить, могло ли получиться, что в анализах выявлены следы мельдония, который Крушельницкий принимал два года назад, передает «Интерфакс».

В России также не исключают конспирологические версии.Предполагается, что мельдоний могли подмешать в еду или напитки Крушельницкого уже в Пхенчхане или незадолго до этого — на сборах в Японии. Источники «Коммерсанта» в делегации рассказали, что россияне просто не смогли бы провезти мельдоний в Южную Корею из-за строгого контроля. К расследованию того, как препарат мог попасть в организм Крушельницкого, планируют привлечь Следственный комитет. «Никто никого сейчас не обвиняет, но факт остается фактом. Надо разобраться, как и когда препарат попал в организм», — заявил министр спорта Павел Колобков.

Допинг Крушельницкого ставит под удар всю делегацию.В Международном олимпийском комитете напомнили, что «чистых» российских спортсменов допустили на Игры, несмотря на дисквалификацию национального комитета. По словам директора МОК по коммуникациям Марка Адамса, вопрос о том, смогут ли россияне пройти на закрытии Игр под национальным флагом, остается открытым.

ЧТО ТАКОЕ МЕЛЬДОНИЙ?

Препарат милдронат (действующее вещество — мельдоний) стал причиной одного из самых серьезных допинговых скандалов последних лет. Это средство, помогающее спортсменам восстанавливаться после тяжелых нагрузок, попало в список запрещенных в январе 2016 года, а уже в марте выяснилось, что положительные допинг-пробы на милдронат сдали несколько российских спортсменов, в том числе теннисистка Мария Шарапова. В итервью изданию “Медуза”, академик Ивар Калвиньш рассказал, что гордится своим изобретением, и не понимает, как его могли запретить в большом спорте.

Фото: Ieva Čīka / LETA

— Вы были любимым учеником выдающегося ученого Соломона Гиллера, основателя и первого директора Института органического синтеза (ИОС) Латвийской ССР. Что происходило в этой области в 1950-х, когда институт только появился, и в 1970-х, когда вы начали там работать?

— У Гиллера была довольно амбициозная, но вполне понятная цель: он хотел сделать Латвию столицей фармацевтики Советского Союза. Все это происходило на волне «одержимости химизацией» всей страны тогдашнего руководителя СССР Никиты Хрущева. Пользуясь моментом, Гиллер затеял создание Института органического синтеза — конгломерата полного цикла по созданию лекарственных препаратов, который был построен и заработал в Риге на моих глазах. Гиллер сообразил, как — вместо того, чтобы заведомо не выигрышно конкурировать с Москвой, Ленинградом, Новосибирском и Иркутском на ниве фундаментальной науки — работать над тем, чтобы превратить идею в продукт; в нашем случае, идеи ученых-химиков — в лекарство.

Сейчас бы сказали: мы занимались инновациями. Для этого просто хорошей научной базы было мало. Требовались виварии, отдел биоиспытаний, собственное химическое и биотехнологическое экспериментальное производство, отдел по патентованию, регистрационный отдел.

— Вы хотите сказать, что все это у вас было?

— Не сразу, но в конце концов — да, было. Очень помогло изобретение милдроната, благодаря которому в конце 1980-х в институте работали 650 ученых и имелось два экспериментальных завода. И мы обеспечивали, например, 95% лекарственного экспорта Советского Союза в Японию.

По тогдашним законам, четверть валютной выручки институт мог тратить на свои нужды. Мы активно закупали самое современное оборудование для лабораторий института, импортные реагенты — в общем, все, что было нужно для того, чтобы двигаться дальше.

— Изначально милдронат — это разработка для нужд военных?

— Не совсем. Разумеется, у института были закрытые проекты, которые мы выполняли по заказу военных. В основном речь шла об антидотах к боевым ядам, средствах борьбы с опасными инфекциями, словом, всем тем, что связано с биологическим оружием.

История создания милдроната — это другое. Это история, объясняющая, что для того чтобы какой-то препарат вышел на рынок, недостаточно ученого, который найдет молекулу: нужны еще те, кому покажется важным, чтобы молекула превратилась в лекарственный препарат.

Лаборатория Института органического синтеза Академии наук Латвийской ССР. Июнь 1979 года
Фото: Ян Тихонов / РИА Новости / Scanpix

— То есть нужен заказчик?

— Нужен толковый клиницист, который «создаст» заказчика. Ведь проще всего «утопить» продукт — и в моей практике есть немало тому примеров, — когда в клинике мыслят настолько стереотипно, что не видят перспектив у чего бы то ни было, что не похоже на то, что они себе заранее придумали. Милдронат был снегом на голову всем тем, кто работал в сердечно-сосудистой медицине в тот момент. Он очень опередил свое время.

— По принципу действия?

— По всему. Какие средства у нас на рынке в то время были для лечения, допустим, сердечной недостаточности? Нитраты, антагонисты кальция — тогда только на горизонте, бета-блокаторы и еще что-то по мелочи. И тут появляется препарат, который заходит вообще с другой стороны.

Чего в тот момент клиницисты ожидают для сердца? Вазодилататор, который расширит вам сосуд. Хорошо, но вазодилататор спазм снимает, не расширяя сосуды, и тормозит ритм сердца. Бета-блокатор или антагонист кальция, наоборот, помогает сердцу сокращаться. В обычной жизни, когда нагрузка на организм переступает через допустимый уровень, наступает необратимое повреждение клеток — микроинфаркт или обширный инфаркт, гибель клеток мозга, инсульт и т. д. Действие милдроната заключается в том, чтобы оптимизировать использование кислорода для производства энергии. Есть другой подобный препарат в мире? Нет.

Но скептики все равно морщились: вот если бы кто-то такие результаты в Америке показал, то мы бы поверили. Кардиологи говорили, что нет никаких guidelines или, как теперь говорят, инструкций, чтобы такого класса препарат применять, потому что такого класса соединений в медицине до тех пор вообще не было! И всех это вводило в ступор: какая-то Рига, какой-то Калвиньш о чем-то плетет — да могут ли они вообще там в своем соцлагере придумать что-то стоящее?

За счастливую судьбу милдроната я страшно благодарен тогдашней профессуре Второго меда (сейчас — Российский национальный исследовательский медицинский университет имени Н. И. Пирогова — прим. «Медузы»). Они сразу же поняли, что это — революция. Провели дополнительные эксперименты на кошках и собаках. Потом провели первые клинические исследования на здоровых людях в период высокой утомленности.

— И тут же в эту историю включились военные.

— Разумеется, военные, увидев, что на свете появилось вещество, напрямую способствующее выживанию и преодолению высоких нагрузок без потерь, заинтересовались. В тот момент была война в Афганистане — и не только там. Солдаты не справлялись с высокими нагрузками в зоне высокогорья. Препарат давал им такую возможность. Естественно, очень быстро он завоевал популярность.

— Еще бы — незаменимая штука в аптечке сверхчеловека.

— Ну, если считать жизнь без инсультов и инфарктов жизнью сверхчеловека, то можно и так сказать.

— Спортсменов из-за милдроната теперь отстраняют от соревнований. 

— Это очень странная история. Препарат 32 года на рынке, и вдруг из нормального лекарства превратился в запрещенное. Причем обоснование запрета мне совершенно непонятно: спортсменам, которые его принимают, он помогает выдерживать нагрузки и это вроде как делает его запрещенным. Но спортсмены еще и кушают, например! Надо запретить им это делать. Ведь когда человек ест, он больше работы может сделать, чем когда голодает!

Как только стало известно о грозящем милдронату запрете, я написал в Grindex (латвийское предприятие, производящее милдронат — прим. «Медузы») письмо, где изложил свои соображения о том, что все это — глупости и спекуляции, направленные против прав человека, то есть спортсмена. Ведь спортсмен, как правило, вынужден работать на запредельных мощностях. Сколько мы видели молодых девушек или парней на поле состязаний — хоккейном, футбольном, волейбольном, баскетбольном, — которые в пиковые моменты нагрузок вдруг падают замертво. И все — смерть! Милдронат не позволяет случиться такому резкому истощению, он защищает человека, испытывающего высокие нагрузки. Я был счастлив спасти тысячи жизней своим изобретением. И очень обеспокоен тем, что сейчас, из-за запрета милдроната, смертей у спортсменов будет существенно больше.

Лекарственный препарат мельдоний, продающийся под торговой маркой «милдронат»
Фото: Донат Сорокин / ТАСС / Scanpix

— Слышала, вы говорили о том, что формула милдроната настолько проста, что в ИОСе [Институте органического синтеза]ее даже называли «формулой дурака».

— Синтез того, из чего мы в итоге делаем милдронат, нам казался настолько очевидным и таким технологически простым ходом, что мы думали, что каждый дурак может сварить это. В итоге, правда, оказалось, что тот дурак, кто так думает. С дженериками препарата — огромная проблема. Сварить чистый аналог милдроната пока никому не удалось.

— Поясните совсем для дураков, что собой представляет милдронат.

— В свое время я пытался найти ответ на вопрос, что именно теряет организм в момент наступления истощения. Ответ нашел в работах немецких физиологов, которые в начале прошлого века, изучая физиологию пыток, обнаружили, что у собак, подвергавшихся ударам током, палкой, электричеством, шоку от холода, воздействию яда, в моче появляется одно и то же вещество. Я предположил, что это и есть то самое вещество, что истощается у подвергнутого стрессу организма. Но — неприятность — в крупнейшем научном журнале Nature американские ученые к этому моменту уже написали, что это вещество токсично. Я глазам не мог поверить. И решил все же синтезировать его: ввел мыши лошадиную дозу — жива-здорова, ввел другой — все хорошо. В общем, похоже, американцы ошиблись.

— Может, нынешний скандал связан с долгой памятью тех самых ученых?

— Дело происходило в 1970-е годы. Тогда вообще все отношения были обострены. Я не исключаю, что многие обиды остались: как это — мы тут, в Америке, Англии и Японии ошиблись или не додумались, а они там за железным занавесом что-то открыли, не может быть! Но что об этом говорить? В научных кругах ревность и конкуренция бывают очень жесткими, особенно в то время.

В общем, я доработал найденную молекулу, препарат довольно быстро прошел испытания и стал нужен всем: солдатам, спортсменам, студентам и даже мне и моим детям.

— Вы тоже принимали милдронат?

— Да! И я, и дочки, когда сдавали сессию. В числе показаний к применению — необходимость повышения умственной и физической работоспособности.

— То есть это все же допинг.

— По принятой в мире классификации, допинг — это вещество, способствующее повреждению собственного здоровья. А здесь — наоборот, ваше здоровье поддерживается, ваша работоспособность повышается, вы просто избегаете неприятных последствий этого. Или, например, вы чувствуете, что вдруг начинаются какие-то проблемы с памятью, плохо стали соображать, а в жизни — ответственный период, экзамен, например. Или предстоит операция.

— Какой-то невероятно широкий спектр применения.

— Я вам больше скажу: милдронат применяют и в гинекологии. Если почитаете рекомендации [петербургского] института им. Отто или [московского] центра «Мать и дитя», то там при снятии гиперконтракции [схваточной активности] при родах — это безопасный способ спасти младенца от гипоксии. Причем в этих случаях препарат работает, что называется, «с иглы»: его вводят, и через 15 минут наступает нормализация родовой деятельности. Так что, видите, еще и детей спасает наш милдронат.

— Вам не кажется странным, что препарат, внесенный в России в список жизненно важных лекарственных препаратов, до сих пор не одобрен FDA (Food and Drug Administration — американское ведомство, лицензирующее лекарства и пищевые продукты на территории США — прим. «Медузы»), а теперь и вовсе запрещен к употреблению спортсменами? 

— Я не задумывался об этом. Я горжусь этим изобретением. Но это ведь только одно из моих изобретений. Просто сейчас вокруг милдроната скандал, вот и вспыхнул интерес.

Производство милдроната на предприятии Grindex
Фото: Vlada Kalinina / EPA / LETA

— Кому принадлежит патент на препарат?

— В Советском Союзе личных патентов не было. Были авторские свидетельства на имя института. Потом Союз разрушился, Россия отменила советский закон, предложив желающим перерегистрировать авторские свидетельства на российские патенты. Ни у нашего института, ни у завода Grindex — в то время нашего экспериментального завода, а не частного производства, — денег не было. Мне ничего не оставалось, как вынуть свой кошелек и заплатить за всех авторов.

— Сколько примерно вы заплатили?

— Ну, примерно, как сейчас тысяча евро. Но это был чистой воды авантюризм: в начале 1990-х никто не верил в коммерческий успех милдроната. Но не пройдет и десяти лет, как он займет десятое место в России по объему продаж среди всех препаратов всех классов всего мира.

— Считаете ли вы милдронат главным изобретением своей жизни?

— Это препарат, который сейчас на слуху. В советское время гремел фторафур — противоопухолевый препарат, тоже изобретенный в нашем институте.

— Любое изобретение — это колоссальный труд большого количества ученых, имеющих в своем распоряжении экспериментальную базу. Как вам это удавалось?

— С трудом. Ведь как дело обычно обстояло в СССР? Вы нашли вещество, синтезировали, получили, открыли; называйте, как хотите. После этого — и в России сейчас это, увы, норма — все уходит в публикации или в мусорные корзины. Никто дальше не работает над тем, чтобы из молекулы сделать продукт.

— Нужны огромные деньги.

— Да, но вложивший получает огромные барыши! Вот, к примеру, моя на сегодня самая большая гордость — противоопухолевый препарат белиностат, который нами изобретен совместно с заказчиками из Англии и Дании и зарегистрирован в США в 2014 году.

— То есть совсем свежий?

— Да. Это ингибитор гистондеацетилазы. Наши заказчики вложили в его создание сотню-другую миллионов долларов. Но уже продали препарат всего лишь на две территории за миллиард. А сколько еще будет.

— А институт получил что-то?

— Да, институт работал на основе контракта. Мы получили деньги за работу по изобретению лекарства, позволяющего достичь полного выздоровления примерно 10% пациентов с 4B стадией периферической т-лимфомы.

— Это революция в лечении рака.

— Да. Я очень горд. Хотя есть еще одно лекарство, не менее революционное, судьба которого не такая счастливая. Увы, оно родилось в моей голове слишком рано. Но того требовали обстоятельства моей жизни. Если бы я придумал и предал огласке эту идею сейчас, все бы ухватились. А 30 лет назад даже передовым умам моя идея показалась нереальной. Но у меня заболел и скоропостижно умер от рака брат. Я разозлился. Потом стал напряженно думать, что я могу сделать для спасения людей, столкнувшихся с тем же. И когда, казалось, решение почти родилось, рак добрался до моей жены. В итоге лекарство носит ее имя.

— Какой это был рак?

— Это был рак груди. Препарат называется леакадин. Мою жену звали Леакадия. Благодаря тому, что я изобрел это лекарство — и втихаря мы им пользовались 15 лет, — она прожила на 18 лет больше отпущенного ей врачами срока.

— В чем принцип действия леакадина?

— Я исходил из того, что рак — это генное заболевание. Гены ответственны за злокачественные трансформации. Ген может быть поврежден или может быть индуцирован. То, что индуцирует все гены, которые вызывают эмбриональный рост, и блокирует дифференциацию генов, — это рак.

В то время вся противоопухолевая терапия была предназначена для уничтожения опухолевых клеток, вместе с которыми часто погибали и здоровые. Но я думал, что это неправильно — очень токсично и приводит к тому, что сама терапия убивает организм наперегонки с раком. Я придумал способ точно метить пораженную опухолью клетку, давая шанс иммунной системе точно по ней бить. Действие леакадина основано на знании о том, что опухоль вытягивает из организма глюкозу и лактаты, закисляя пространство вокруг себя. И этим себя выдает. Мы «пришиваем» фальшивую аминокислоту и белок становится антигенным, распознается как чужеродный. Но лежит он на опухолевой клетке. Иммунная система синхронизируется и сенсибилизируется против «меченых» опухолевых клеток, заодно и против немеченых. И так это работает.

Латвийский институт органического синтеза. Февраль 2016 года
Фото: Ieva Lūka / LETA

— То есть это препарат, настраивающий иммунную систему против опухоли? Это ведь то, что сегодня является самым передовым в онкологии.

— Да. Напомню, дело было 30 лет назад. И что же наши врачи? Провели кое-как клинические исследования на опухолях головного мозга, глиобластомах, астроцитомах четвертой стадии, в результате которых после курса применения леакадина опухоль сокращалась примерно на 35-40%, исчезали метастазы в ствол головного мозга. Но самое главное, не отмечалось роста опухоли около трех месяцев! Но это показалось недостаточным. Мы же не на 50% уменьшили опухоль! Значит — мало. А то, что времени, на самом деле, на клинические испытания не хватило, — это никого не волновало.

Так совпало, что это было время распада СССР, обрыва всех связей, всем было не до леакадина. Он был разрешен к использованию, но особо все эти годы не применялся. А теперь его уже никто и не производит. И все уже забыли, что есть такой леакадин. И спроса на него никакого нет. Это как с икрой: если ты в магазине икру не продаешь, никто не спрашивает ни саму икру, ни сколько она стоит.

— Слушайте, ну в ваших же руках было избавиться от всего этого гнета советской системы и стать большим ученым на Западе: вы стажировались в Мюнхене, вам там лабораторию предлагали. 

— Я патриот. Я и тогда считал, и сейчас считаю, что Латвия — моя родина. Чего это я буду в Германии работать? Я должен работать на свой народ. Когда у нас было с большой или маленькой буквы огромное отечество, я тоже не чувствовал себя отделенным от Советского Союза. Мы в нем жили, работали и совершали открытия.

— Но профессиональные перспективы ученого-химика разве были одинаковыми в СССР и в Германии?

— Ну, чего врать — конечно, нет. Да, карьера могла бы сложиться поудачнее. Но ко мне в Германию не выпускали жену и детей. Сравнима ли научная слава с правом на счастье, с возможностью жить со своей семей? Не знаю. Я не жалею о том, какой выбор сделал. В конечном итоге, десять месяцев, что я провел в Германии, были десятью месяцами во славу Советского Союза: десять публикаций в лучших журналах мира.

— О чем вы сейчас мечтаете профессионально?

— Думаю, что успею сделать еще один новый противоопухолевый препарат по совершенно другому механизму действия, которого тоже нет нигде в мире сегодня. И который, я думаю, будет контролировать 40-50% опухолей разной этиологии, разного генеза. Причем безопасно.

— Тоже иммунный препарат?

— Это не будет иммунным препаратом, это будет препарат, который скорригирует повреждения, которые имеют энергоснабжение или энергопроизводство в опухоли клетки. Как видите, это очень близко к исследованиям всей моей жизни. Только вот деньги где взять на это?

— Милдронат не приносит дохода? 

— Ну, это вопрос близкого будущего. Сейчас Grindex будет внедрять следующее поколение милдроната, которое мы для него придумали. Он вряд ли будет применяться спортсменами, но, скорее всего, у всех инфарктников будет лекарством номером один. Представляете, лекарством для лечения самого инфаркта!

Основной принцип сработал: мы изобрели новую молекулу, которая более эффективно и, главное, очень быстро работает. Примерно через два часа после инфаркта он существенно сокращает площадь повреждения. Представляете? Такого препарата пока нигде в мире нет. Кроме того — и это самое невероятное — новому поколению милдроната будет подконтролен еще и инсульт.

Так что мне жаль тех, кто страдает из-за инсинуаций, которые разводят медиа вокруг милдроната, мне жаль спортсменов, которые совершенно несправедливо пострадали из-за всей этой возни. Препарат не станет токсичным или вредным только потому, что об этом вдруг сказали по телевидению или напечатали в газете. Мне жаль, что все это случилось. Но мы будем двигаться дальше. У меня, как я вам сказал, есть еще несколько незавершенных дел, связанных с новыми изобретениями.

Интервью провела и подготовила Катерина Гордеева

Комментируйте новости на странице DiasporaNews в Facebook | Ставьте LIKE и мы будем сообщать вам о важном и интересном.